С неба лоскутьями слезала обожженная кожа. Гиорги затянул грустную застольную песню, из тех, в которых уже брезжит призрак будущей боли похмелья. Машину швыряло, вместе с ней подбрасывало и мяло мелодию. По разбитой грунтовке шарили два малярийных пятна, в которых густо роились гнусы. Я слушал красивый голос водителя, - казалось, так оплакивают свой приговор обреченные мегрельские топи. С боков тощую змейку дороги обступали тени деревьев, сутулились, тянули руки к полуторке, кабину били туши лиан.
Я никогда не забуду обиженный всхлип, с которым по стеклу хлестнула молния трещины. Так все началось. Меня рвануло вперед, грузовик железно рявкнул, встряхнулся всем телом и встал, словно напоровшись на стену. Фары погасли, из-под капота повалил черный дым.
Охая и вздыхая, мы выбрались в удушливый вечер. Гиорги долго осматривал коптящий мотор, кашлял и гневливо ругался. Он быстро успел перемазаться и стал похож на шахтера.
Я ничем не умел пособить. Наверное, от ощущения собственной никчемности у меня крепко заломило виски. С горечью я припомнил, что с самого съезда нам ни разу не встречались другие машины, не видели мы и запряженных буйволами арб: пожалуй, придется в кабине дожидаться утра, когда первые автобусы поползут в сторону кольматационного участка.
Тьма в здешних местах водилась поразительная. Смоляная, непроглядная, она поднималась из потаенных углов, из бездонных болот, и до рассвета укрывала избыточный мир. Там, где пробуждалась, чтобы властвовать, ночь, не оставалось ничего, кроме этой гнусной ночи.
читать дальшеВнезапно Гиорги отпрянул, с оттяжкой пнул шину и расхохотался. В его высоком, захлебывающемся лае не нашлось даже отзвука человеческой речи, - так гогочут дикие бабуины в клети. Я утер с бровей пот, мельком глянул на свою сыренькую пятерню, к коже прилипла раздавленная мошка. Из ее брюшка хлебным мякишем выперло содержимое.
Мне стало страшно.
Зверский хохот водителя проломил бумажную стену, едва отделяющую реальность от жути. Вместе с тьмой из глубины запытанной чащи исходила муторная, липкая дурнота, какая накатывает, когда на соседнем сиденье в попутчиках обнаруживаешь мертвеца: его тусклые, сухие глаза вперились прямо в тебя, из раззявленого рта свесился мясистый язык, на брюках расплылось сырое пятно…
В венозном вечере стояла дынная вонь разложения. Нас обволакивала и поглощала дичь леса, Гиорги все еще гоготал, молотя по отваленной крышке капота, он разбил в кровь свои грязные руки.
Казалось, деревья придвинулись к дороге и тесно обступили машину, дивясь всплеску человеческой глупости.
В тот момент я осознал, что к утру от нас ничего не останется. Деревья сожмутся, голодная почва всосет консерву машины, раздробит корнями ольхи, граба и бука, наши тела оплетут лозы лиан, освежуют мясо шипами, и сквозь белую кость прорастут молодые кусты ежевики. Потом приедут рабочие, вычерпают экскаваторами эту дикую землю, - и поверх наших неучтенных останков зашелестят культуры новых советских субтропиков.
Ноги сами развернули меня, понесли прочь от полуторки и обезумевшего Гиорги. Я путался в папоротнике и спотыкался о корни, кусты не пускали, ветви лезли в глаза, приходилось слепо переть напролом. По спине сползал пот, я обонял кислый запах своего страха и бестолково отмахивался от жужжащих гнусов руками. В сапогах хлюпало что-то омерзительно теплое.
«Малярия», - мысли едва переваливались с боку на бок. «Это все горячечный бред. У нас с Гиорги обычная малярийная лихорадка».
Малярия, - подтвердил дребезжащий старческий голос.
Оказывается, я огромная дрозофила в луже смолы, - влип подошвами теннисок и переминаюсь на месте. Подо мной больше не было дна, бледные черви корней ухватили за щиколотки и потянули к себе, в гниющую жижу болота. Я медленно повернул голову, чувствуя, как трутся шейные позвонки. Попался!
Она стояла рядом со мной, маленькая женщина в замшелой шапочке чихти-копи с ветхой паутинкой вуали. Бабка обнимала голенького младенчика, очень грязного, будто натертого прелым компостом. Ее костлявые руки покрывала пушистая плесень, такая бывает на залежавшемся камне в болоте, подол ощетинился комариными рыльцами, в провале лифа бугрилась желтушная жабья кожа. То, что я вначале принял за грязь, оказалось плотью ребенка, в которой копошились личинки. Из маленькой, не больше кулачка головенки лезла ряска волос, безжизненные глаза оказались вбитыми в череп ольховыми шишками.
Младенчик распахнул провал рта, в ухмылке обнажились щучьи зубки. Из его горлышка выползла мокрица, напоролась на резцы и повисла, корчась у подбородка.
Вы не пройдете, - сообщил ребенок низким голосом древнего существа. - Наглые человеки, сюда вам не будет дороги.
Я хотел оправдаться, объяснить, что работаю журналистом, приехал из Ленинграда править статью, я не принадлежу к Колхидстрою, - но лишь выблеял жалкое:
Ма-малярия.
Уже зная, что Георги погиб. Строй деревьев смял полуторку в комочек фольги.
Все накренилось, меня бросило на мягкую подушку из ситника. Перед лицом оказалось запястье с часами. Покрытые фосфором стрелки бежали в обратную сторону, пытаясь отмотать время вспять, чтобы всего этого не случилось. Потом я услышал холодный щелчок - треснуло стекло. Стрелки остановились. Они показывали сорок минут четвертого.